Продолжение. Начало - тут
Я долго не мог прийти в себя. Время исчезло. Дни сменялись ночами, ночи днями, а я все жил в сером зябком утреннем сумраке. Я никуда не выходил, только бросил однажды мокрый ком земли на гулкую крышку гроба. Дожди сменились солнцем и ярким небом, поэтому я глухо зашторил окна. Но все равно просыпался каждое утро в тот момент, когда восходило солнце.
Моё восприятие действительности изменилось, и мне начало казаться, что статуя, найденная мною ночью посреди промокшего города и смерть Кати связаны между собой. Я вышел к неуместной радости солнца, и мрачным призраком бродил по знакомым улочкам пытаясь найти среди них незнакомую. Однако я и вправду хорошо знал этот район, и в нем не было места для незнакомых улиц.
День за днем, я выходил из дому и проходил ставшим уже привычным маршрутом. Наконец, осознав бессмысленность подобных блужданий, я задумался. Теперь уже не мои ноги, а мои мысли ходили по кругу, тщетно пытаясь найти приемлемое объяснение. В конце концов, я плюнул на весь этот хаос нелепиц и, не в силах больше оста-ваться в надоевших стенах или бродить по осточертелым переулкам, отправился в противоположную часть города.
Медленно бредя вдоль ограды старого парка, я благодарно впитывал в себя окружающую тишину. Вечерний ветер, пропитанный светом заходящего солнца, с легко-стью выдувал из моей бедной головы прошлогоднюю пыль воспоминаний. Оранжевое небо беззаботно играло в ладошки со свежими листьями деревьев. Не было ничего, кроме этой ограды, этих деревьев, и этого вечера.
Внезапно возникшая калитка заставила меня повернуть голову и бросить взгляд в глубину парка. Там, на темном фоне деревьев, стояла маленькая светлая фигурка.
– Кати… – прошептал я, и ничего не соображая, помчался сквозь шелест листьев к такому знакомому силуэту. Но уже через несколько шагов силуэт этот распался на от-дельные пятна: на блики солнца упавшие на песчаные дорожки, на белые стволы берез. Я остановился, удивляясь безумию своей радости, и в этот момент знакомый тихий смех раздался за моей спиной. Оглянувшись, я увидел Кати, так близко, что в её существовании уже нельзя было обмануться. Она стояла, пронизанная последними лучами, смотрела на меня и смеялась. Струны солнечных лучей дрожали в такт этому смеху, и ее тело трепетало вместе с ними. Не в силах смирится с абсурдом реальности, я зажмурился и закрыл глаза ладонями. Но нежный смех Кати уже звучал со всех сторон и, ка-залось, даже внутри меня. Как стихает ветер, смех этот стал слабее, а затем исчез. Я открыл глаза. Солнце зашло. Кати нигде не было.
– Садись, чего стоишь?
– Я не могу сидеть! Представляешь, я бродил около парка, и вдруг увидел…
– По крайней мере, не маячь перед глазами.
– Ладно. Остин, это очень важно!
– Ну хорошо, кого ты там увидел?
– Кати!
– Успокойся. Ты сам понимаешь, что тебе все это померещилось?
– Как померещилось! Да я видел её как тебя сейчас!
– Может тебе все приснилось? Разве то, что ты видел, казалось тебе реальным?
– Мне и сейчас то, что я вижу, кажется нереальным.
– Ох, Господи! Прямо не знаю, что тебе сказать. Пропавшее тело не повод...
– Что?!! – окружающий мир плавно тронулся под моими ногами, как поезд, уходящий прочь от перрона к чуждым и таинственным странам.
– А, чёрт! – выругался Остин. – Я забыл, что ты не знаешь.
– Чего не знаю? – поезд Вселенной все набирал скорость, и я уже с трудом удерживался на ногах. Остин молчал, глядя в пол. Я не знал, что сказать. Наконец выдавил:
– Не молчи!
– Сядь все-таки. Сейчас я тебе всё скажу. Подожди.
Я сел, не в силах стоять. Железные колеса в моей груди гулко стучали по железным рельсам. Наконец, Остин произнес:
– Тело Кати исчезло. Тебе не говорили потому, что… Ну… Потому, что…
– А гроб?
– Гроб был пустой.
– Не может быть!
– Успокойся.
Я закрыл глаза. Мир достиг своей крейсерской скорости. Меня уже не так трясло, только сердце равномерно постукивало на стыках рельс. Остин ещё помолчал, а потом сказал, странно-спокойно:
– Пойдем на кухню. Я тебе чаю дам. Хороший чай. Тебе понравится.
– Я равнодушен к чаю, ты же знаешь. Лучше расскажи всё.
– Рассказывать-то и нечего. Пойдем-пойдем. Всё, что знаю – скажу…
Вспыхнувший под потолком свет неяркой лампочки сотворил маленькую пещерку кухни. Остин привычным мановением руки чиркнул спичкой, зажёг голубое пламя и уютно расположил над ним чайник. Я сидел у стола и ждал.
– Рассказывать действительно нечего. Тело Кати пропало. Непонятно даже в какой момент. Но смерть к этому моменту уже была установлена. Надеюсь, ты не веришь в живых мертвецов?
– Призраков не существует, – равнодушно сказал я.
– Вот видишь. Не бери в голову. Вот и чайник закипел.
Некоторое время я наблюдал, как Остин возится с чаем и прочей ерундой.
– Знаешь, Остин, я понимаю, что выгляжу полным идиотом. Когда я говорил про Кати в парке, я склонен был думать, что у меня начались галлюцинации. Но когда ты сказал про пустой гроб…
– Ну хорошо, допустим видел ты что-то... Тебе сколько сахара?.. Но это событие никак не может повлиять на твою жизнь. Понимаешь, оно ничего не меняет. Занимайся своим делом и живи, как жил раньше.
– Я не могу ничем сейчас заниматься.
– Ну, тогда ходи по кладбищам и разыскивай своего несуществующего призрака!
– Ты это серьезно? – я оторвал взгляд от омута недопитого чая и удивленно взгля-нул на Остина.
– Более-менее. Ну если ты ничем не можешь заниматься, то действительно поброди по кладбищам. Ночи сейчас холодные, когда ты совсем замерзнешь или, ещё лучше, простудишься, то поймешь, наконец, что Кати уже нет.
– Нет, ты серьёзно хочешь, чтобы я бродил ночами по кладбищу? – у Остина была вредная привычка время от времени чрезмерно удивлять меня.
– Нет, почему ночами? Ворота в другой мир открываются в сумерки.
– В сумерки?
– Ну, как тебе сказать… Есть день, есть ночь. А сумерки – ни то ни сё. Ни силы света, ни силы тьмы не владеют ими. Поэтому именно в сумерки и легче всего пройти в другой мир. Вообще, любое ни то ни сё куда-нибудь да ведет. Берег реки (тролли ведь под мостами жили), сумерки, кладбищенская ограда, Хеллуин, когда одно время уже закончилось, а другое ещё не наступило. Или смех, например…
– Смех-то здесь причём?
– Смешно то, – с готовностью начал Остин, – что содержит в себе парадокс. Два образа мысли, которые противоречат друг-другу. А между этими мыслями есть пространство, которое не принадлежит ни одной из них, и именно там есть проход в нечто иное. Тебе нужно быть веселее, друг мой. С таким выражением на лице ты уж точно ничего не найдешь!
– Ты сейчас говоришь правду, или хитришь?
– Я говорю правду, даже когда хитрю, – улыбнулся Остин.
Я ступил на мост, и почувствовал, как он вздрогнул. Проносящиеся автомобили заставляли этого железного монстра трепетать, как трепещет юная девушка, открывающая неожиданное письмо. Я поёжился от ночного холода. Луна уже спряталась где-то там, за пределами города, и почти сразу же облака затянули ставшее бесполезным небо. Я медленно брёл сквозь металлические колонны и растяжки. Огни моста делали его похожим на большой уставший пароход, плывущий по волнам светящегося планктона. Подойдя к перилам, я взглянул вниз. Темная неспокойная вода поглощала в себе всю стройную и продуманную систему огоньков, превращая их в беспорядочно суетящиеся искры. Оглядевшись, я увидел, наконец, то, что искал: квадратный люк с холодной железной ручкой. Приподняв тяжёлую крышку, я, тщётно стараясь не испачкать плащ, спустился вниз. Ночная тишина города притворилась тишиной замкнутого пространства. Я нашёл в кармане фонарик, вытащил его, и бросил сонный кружок света к своим ногам. Мост снова вздрогнул, но всё же разрешил мне ощупать светлым пятнышком свою душу.
Ничего неожиданного не оказалось в этой душе. Ржавая пустота, металлические балки, тонкая жесть под ногами. «Совсем с ума сошёл, – подумал я о себе. – Неужто и вправду я ожидал увидеть под мостом троллей?» Я попытался прочувствовать всю не-лепость этого предположения, но не ощутил внутри себя вообще ничего. Только ржавчина и пустота.
Луч фонарика неожиданно зацепился за край ещё одного люка. В недоумении я от-крыл его, и увидел далеко под собой чёрную рябь речной воды. Было полным безумием спускаться в это отверстие, но это безумие также оставило меня безучастным. Я сел на край дыры спустил ноги и попытался нащупать хоть что-нибудь твёрдое. Неожиданно просто это удалось. Впрочем, если здесь есть люк, то как-то предполагалось через него спускаться. Довольно скоро не только мои ноги, но и все остальные части моего тела оказались подвешенными в железной паутине над равнодушно текущей рекой. Усевшись поудобнее на сплетении труб, я взглянул на свои ботинки, легкомысленно болтавшиеся на фоне искрящихся отражений, и холод железа проник через мою одежду и сковал в неподвижности моё тело ледяными иголками. Металлические кружева моста сплелись с холодной сетью внутри меня. Мост сделал меня своей частью, и проехавший грузовик заставил трепетать не только его, но и моё тело.
Так мы и глядели вместе на неторопливую воду. Из за поворота реки показалась баржа, и, светя неяркими огоньками, двинулась в нашу сторону. С неторопливостью верблюда она приближалась к мосту, неся на себе своё бремя – горб то ли из песка, то ли из чего-то столь же бесполезного. Совершенно незаметно она вдруг оказалась прямо подо мной, сначала эта гора, со спящими на ней птицами, а потом и огоньки, прида-вавшие всей этой громаде иллюзию осмысленности. Фонарик, воспользовавшись тем, что мои пальцы утратили всякую бдительность, вырвался на волю, и, вращаясь, плюхнулся в воду сразу за кормой судна. Несколько мгновений он пытался светить из-под воды, а затем, оставив бесплодную затею, погас.
Холодный ветер засвистел в ажурных конструкциях, потом стих, и капли дождя покрыли реку узорной вуалью. Лишь под мостом вода осталась такой, как была. Дождь усиливался, и, наконец, полил, как из ведра. Тяжёлые капли, падая в реку, поднимали вокруг себя мелкие брызги, поднимающиеся лживым туманом почти до парапета. Я был благодарен железной ладошке, укрывающей меня от потопа. Вскоре дождь стал слабеть, и вдруг отпустил обиженную реку. Небо посветлело, ночные облака медленно расходились, освобождая чистое небо. Последние звёзды выглянули попрощаться с го-родом и живущим собственной жизнью мостом. Легкий холодный туман ласково за-крыл обнажённое дождём тело реки, но, увидав восходящее солнце, выглянувшее из-за туч, тактично исчез, давая тёмной воде возможность согреться. Под взглядом красного, неумытого светила я почувствовал, что отчаянно замёрз. Неуклюже поднявшись на ноги, я стал аккуратно переступать с балки на балку, стараясь не глядеть вниз. Добрав-шись до люка, я, окончательно перепачкавшись, забрался в закрытое от ветра и потому теплое нутро, и, сожалея о потерянном фонарике, спотыкаясь, побрёл к выходу.
Пустынное раннее утро насмешливо смотрело на мою ссутулившуюся фигуру. Хо-телось спать, а ненасытная пасть подземки ещё не приступила к своему завтраку. Же-лая как-то провести бесполезный час, я укрылся в ближайшем парке. Солнце, недовольное тем, что его разбудили так рано, всё время пыталось завернуться в тёплые облака, но те, проявляя неожиданную для них чёрствость, постоянно пытались улизнуть. Мокрые после дождя листья роняли прозрачные капли на бесстыдно обнажённую после соития с небом землю. Пользуясь слепотой своих глаз, холодные статуи спали на каменных постаментах. Одна из них мне показалась знакомой. Мне почудилось, что тогда, на Нелепой улице, я видел именно её. Я остановился, затем подошёл поближе, и прилежно вгляделся в неживое лицо. Но нет, не она.
Разочарованно отвернувшись, я увидел человека в мокром светлом плаще. Он брёл по шуршащим листьям, и, казалось, все статуи на аллее при виде его просыпаются и тут же замирают в каменной неподвижности. “Господи, – подумал я. – Откуда летом столько листьев на земле?” И тут же усомнился в своей памяти – действительно ли лето сейчас? А человек неторопливо приближался ко мне в почетном карауле каменных богов. Его светлые растрёпанные волосы почему-то делали его похожим на каменное изваяние, не склонное приспосабливать внешний вид под требования моды и людских мнений. Подойдя вплотную, человек остановился и вопросительно взглянул неожиданно живыми глазами. Мне нестерпимо захотелось что-то сказать, но я молчал, подбирая слова. Незнакомец терпеливо ждал, пока я соберу мысли.
– Я искал Вас! – наконец произнёс мой голос.
– Ты слишком настырно нас искал, – голос собеседника и его манера обращаться на “ты”, создавала иллюзию давнего знакомого. – Ты назойливо появлялся во всех тех местах, которые нам были нужны. И при этом сущности этих мест не понимал – для тебя они были лишены смысла.
– Простите, – я опустил голову.
– На самом деле это мы виноваты перед тобой. И ты имеешь право получить отве-ты. Видимо это единственное решение.
Незнакомец замолчал, ожидая вопросов. И я спросил:
– Из-за вас погибла Кати? – исподлобья взглянув на собеседника, я увидел кивок его головы и задал второй вопрос: – Зачем?
– Если бы не она, умер бы кто-то другой.
– Но почему именно она?
– Мы так решили. Или ты хотел бы сам принять подобное решение?
Светлые растрёпанные волосы шевелил ветер. Ещё одна несуразица – мокрый плащ и сухие волосы.
– Эта неизвестная улица… Улица и статуя. Они ведь имеют какое-то отношение к её смерти? – пользуясь случаем, я хотел выяснить всё.
– Эта улица и статуя – для тебя. Твоя любовь защищала Кати. Ты мешал нам. Тогда мы дали тебе статую, в которую ты мог бы влюбиться. Нескольких минут такой любви было достаточно.
Я слушал этого человека, отвратительно спокойно рассказывавшего об убийстве моей возлюбленной, и уже готов был разбить его лицо о каменные колени изнеженных нимф со слепыми глазами, но вспомнил о неизвестной пока части правды.
– Недавно, – сказал я, – я видел её.
– Это была не она.
– Но я же видел…
– И всё же это была не она. Призраков не существует.
Я вздрогнул, услышав знакомую фразу. То ли осенний, то ли летний утренний ветерок добрался до моей кожи на спине, и я понял, что спрашивать мне больше нечего. Мой собеседник тоже это понял. Он несколько секунд ещё смотрел на меня, затем, отворачиваясь, сказал неожиданно:
– Мне очень жаль.
Я попытался понять, насколько реальнее всё стало после таких ответов, но сразу после восхода солнца я обычно соображаю не особенно быстро.
– Если у меня ещё возникнут вопросы…
Незнакомец опять взглянул в моё лицо. Затем запустил руку в карман и вытащил оттуда потертый трамвайный талон.
– Вот, возьми. Он счастливый. Это всё, что я могу тебе дать.
Передав бумажку, человек отвернулся и сделал несколько шагов в сторону.
– Ты и ты, – ткнул он пальцем в сторону двух статуй, – пойдём со мной.
Статуи не спеша выпрямились, и сделали неуклюжий шаг со своих постаментов. А незнакомец уже уходил по аллее куда-то в глубину парка. Потянувшись, чтобы размять окаменевшие мышцы, две мраморные девушки неторопливо отправились за ним. Я смотрел им вслед – человеку и двум камням грациозной формы, пока они не скрылись за поворотом. Потом устало сел на холодный опустевший постамент. Невыносимо за-хотелось спать, и, пытаясь отрезвить измученный ум, я тупо прочитал слова на пустом постаменте напротив, не без труда находя в них смысл: "Сморщенный ком глины давно уже умер от жажды, распахнув в последнем вздохе сухие пасти трещин”.
Продолжение следует...
Рассвет под мостом и человек с растрепанными волосами
Я долго не мог прийти в себя. Время исчезло. Дни сменялись ночами, ночи днями, а я все жил в сером зябком утреннем сумраке. Я никуда не выходил, только бросил однажды мокрый ком земли на гулкую крышку гроба. Дожди сменились солнцем и ярким небом, поэтому я глухо зашторил окна. Но все равно просыпался каждое утро в тот момент, когда восходило солнце.
Моё восприятие действительности изменилось, и мне начало казаться, что статуя, найденная мною ночью посреди промокшего города и смерть Кати связаны между собой. Я вышел к неуместной радости солнца, и мрачным призраком бродил по знакомым улочкам пытаясь найти среди них незнакомую. Однако я и вправду хорошо знал этот район, и в нем не было места для незнакомых улиц.
День за днем, я выходил из дому и проходил ставшим уже привычным маршрутом. Наконец, осознав бессмысленность подобных блужданий, я задумался. Теперь уже не мои ноги, а мои мысли ходили по кругу, тщетно пытаясь найти приемлемое объяснение. В конце концов, я плюнул на весь этот хаос нелепиц и, не в силах больше оста-ваться в надоевших стенах или бродить по осточертелым переулкам, отправился в противоположную часть города.
Медленно бредя вдоль ограды старого парка, я благодарно впитывал в себя окружающую тишину. Вечерний ветер, пропитанный светом заходящего солнца, с легко-стью выдувал из моей бедной головы прошлогоднюю пыль воспоминаний. Оранжевое небо беззаботно играло в ладошки со свежими листьями деревьев. Не было ничего, кроме этой ограды, этих деревьев, и этого вечера.
Внезапно возникшая калитка заставила меня повернуть голову и бросить взгляд в глубину парка. Там, на темном фоне деревьев, стояла маленькая светлая фигурка.
– Кати… – прошептал я, и ничего не соображая, помчался сквозь шелест листьев к такому знакомому силуэту. Но уже через несколько шагов силуэт этот распался на от-дельные пятна: на блики солнца упавшие на песчаные дорожки, на белые стволы берез. Я остановился, удивляясь безумию своей радости, и в этот момент знакомый тихий смех раздался за моей спиной. Оглянувшись, я увидел Кати, так близко, что в её существовании уже нельзя было обмануться. Она стояла, пронизанная последними лучами, смотрела на меня и смеялась. Струны солнечных лучей дрожали в такт этому смеху, и ее тело трепетало вместе с ними. Не в силах смирится с абсурдом реальности, я зажмурился и закрыл глаза ладонями. Но нежный смех Кати уже звучал со всех сторон и, ка-залось, даже внутри меня. Как стихает ветер, смех этот стал слабее, а затем исчез. Я открыл глаза. Солнце зашло. Кати нигде не было.
* * *
– Садись, чего стоишь?
– Я не могу сидеть! Представляешь, я бродил около парка, и вдруг увидел…
– По крайней мере, не маячь перед глазами.
– Ладно. Остин, это очень важно!
– Ну хорошо, кого ты там увидел?
– Кати!
– Успокойся. Ты сам понимаешь, что тебе все это померещилось?
– Как померещилось! Да я видел её как тебя сейчас!
– Может тебе все приснилось? Разве то, что ты видел, казалось тебе реальным?
– Мне и сейчас то, что я вижу, кажется нереальным.
– Ох, Господи! Прямо не знаю, что тебе сказать. Пропавшее тело не повод...
– Что?!! – окружающий мир плавно тронулся под моими ногами, как поезд, уходящий прочь от перрона к чуждым и таинственным странам.
– А, чёрт! – выругался Остин. – Я забыл, что ты не знаешь.
– Чего не знаю? – поезд Вселенной все набирал скорость, и я уже с трудом удерживался на ногах. Остин молчал, глядя в пол. Я не знал, что сказать. Наконец выдавил:
– Не молчи!
– Сядь все-таки. Сейчас я тебе всё скажу. Подожди.
Я сел, не в силах стоять. Железные колеса в моей груди гулко стучали по железным рельсам. Наконец, Остин произнес:
– Тело Кати исчезло. Тебе не говорили потому, что… Ну… Потому, что…
– А гроб?
– Гроб был пустой.
– Не может быть!
– Успокойся.
Я закрыл глаза. Мир достиг своей крейсерской скорости. Меня уже не так трясло, только сердце равномерно постукивало на стыках рельс. Остин ещё помолчал, а потом сказал, странно-спокойно:
– Пойдем на кухню. Я тебе чаю дам. Хороший чай. Тебе понравится.
– Я равнодушен к чаю, ты же знаешь. Лучше расскажи всё.
– Рассказывать-то и нечего. Пойдем-пойдем. Всё, что знаю – скажу…
Вспыхнувший под потолком свет неяркой лампочки сотворил маленькую пещерку кухни. Остин привычным мановением руки чиркнул спичкой, зажёг голубое пламя и уютно расположил над ним чайник. Я сидел у стола и ждал.
– Рассказывать действительно нечего. Тело Кати пропало. Непонятно даже в какой момент. Но смерть к этому моменту уже была установлена. Надеюсь, ты не веришь в живых мертвецов?
– Призраков не существует, – равнодушно сказал я.
– Вот видишь. Не бери в голову. Вот и чайник закипел.
Некоторое время я наблюдал, как Остин возится с чаем и прочей ерундой.
– Знаешь, Остин, я понимаю, что выгляжу полным идиотом. Когда я говорил про Кати в парке, я склонен был думать, что у меня начались галлюцинации. Но когда ты сказал про пустой гроб…
– Ну хорошо, допустим видел ты что-то... Тебе сколько сахара?.. Но это событие никак не может повлиять на твою жизнь. Понимаешь, оно ничего не меняет. Занимайся своим делом и живи, как жил раньше.
– Я не могу ничем сейчас заниматься.
– Ну, тогда ходи по кладбищам и разыскивай своего несуществующего призрака!
– Ты это серьезно? – я оторвал взгляд от омута недопитого чая и удивленно взгля-нул на Остина.
– Более-менее. Ну если ты ничем не можешь заниматься, то действительно поброди по кладбищам. Ночи сейчас холодные, когда ты совсем замерзнешь или, ещё лучше, простудишься, то поймешь, наконец, что Кати уже нет.
– Нет, ты серьёзно хочешь, чтобы я бродил ночами по кладбищу? – у Остина была вредная привычка время от времени чрезмерно удивлять меня.
– Нет, почему ночами? Ворота в другой мир открываются в сумерки.
– В сумерки?
– Ну, как тебе сказать… Есть день, есть ночь. А сумерки – ни то ни сё. Ни силы света, ни силы тьмы не владеют ими. Поэтому именно в сумерки и легче всего пройти в другой мир. Вообще, любое ни то ни сё куда-нибудь да ведет. Берег реки (тролли ведь под мостами жили), сумерки, кладбищенская ограда, Хеллуин, когда одно время уже закончилось, а другое ещё не наступило. Или смех, например…
– Смех-то здесь причём?
– Смешно то, – с готовностью начал Остин, – что содержит в себе парадокс. Два образа мысли, которые противоречат друг-другу. А между этими мыслями есть пространство, которое не принадлежит ни одной из них, и именно там есть проход в нечто иное. Тебе нужно быть веселее, друг мой. С таким выражением на лице ты уж точно ничего не найдешь!
– Ты сейчас говоришь правду, или хитришь?
– Я говорю правду, даже когда хитрю, – улыбнулся Остин.
* * *
Я ступил на мост, и почувствовал, как он вздрогнул. Проносящиеся автомобили заставляли этого железного монстра трепетать, как трепещет юная девушка, открывающая неожиданное письмо. Я поёжился от ночного холода. Луна уже спряталась где-то там, за пределами города, и почти сразу же облака затянули ставшее бесполезным небо. Я медленно брёл сквозь металлические колонны и растяжки. Огни моста делали его похожим на большой уставший пароход, плывущий по волнам светящегося планктона. Подойдя к перилам, я взглянул вниз. Темная неспокойная вода поглощала в себе всю стройную и продуманную систему огоньков, превращая их в беспорядочно суетящиеся искры. Оглядевшись, я увидел, наконец, то, что искал: квадратный люк с холодной железной ручкой. Приподняв тяжёлую крышку, я, тщётно стараясь не испачкать плащ, спустился вниз. Ночная тишина города притворилась тишиной замкнутого пространства. Я нашёл в кармане фонарик, вытащил его, и бросил сонный кружок света к своим ногам. Мост снова вздрогнул, но всё же разрешил мне ощупать светлым пятнышком свою душу.
Ничего неожиданного не оказалось в этой душе. Ржавая пустота, металлические балки, тонкая жесть под ногами. «Совсем с ума сошёл, – подумал я о себе. – Неужто и вправду я ожидал увидеть под мостом троллей?» Я попытался прочувствовать всю не-лепость этого предположения, но не ощутил внутри себя вообще ничего. Только ржавчина и пустота.
Луч фонарика неожиданно зацепился за край ещё одного люка. В недоумении я от-крыл его, и увидел далеко под собой чёрную рябь речной воды. Было полным безумием спускаться в это отверстие, но это безумие также оставило меня безучастным. Я сел на край дыры спустил ноги и попытался нащупать хоть что-нибудь твёрдое. Неожиданно просто это удалось. Впрочем, если здесь есть люк, то как-то предполагалось через него спускаться. Довольно скоро не только мои ноги, но и все остальные части моего тела оказались подвешенными в железной паутине над равнодушно текущей рекой. Усевшись поудобнее на сплетении труб, я взглянул на свои ботинки, легкомысленно болтавшиеся на фоне искрящихся отражений, и холод железа проник через мою одежду и сковал в неподвижности моё тело ледяными иголками. Металлические кружева моста сплелись с холодной сетью внутри меня. Мост сделал меня своей частью, и проехавший грузовик заставил трепетать не только его, но и моё тело.
Так мы и глядели вместе на неторопливую воду. Из за поворота реки показалась баржа, и, светя неяркими огоньками, двинулась в нашу сторону. С неторопливостью верблюда она приближалась к мосту, неся на себе своё бремя – горб то ли из песка, то ли из чего-то столь же бесполезного. Совершенно незаметно она вдруг оказалась прямо подо мной, сначала эта гора, со спящими на ней птицами, а потом и огоньки, прида-вавшие всей этой громаде иллюзию осмысленности. Фонарик, воспользовавшись тем, что мои пальцы утратили всякую бдительность, вырвался на волю, и, вращаясь, плюхнулся в воду сразу за кормой судна. Несколько мгновений он пытался светить из-под воды, а затем, оставив бесплодную затею, погас.
Холодный ветер засвистел в ажурных конструкциях, потом стих, и капли дождя покрыли реку узорной вуалью. Лишь под мостом вода осталась такой, как была. Дождь усиливался, и, наконец, полил, как из ведра. Тяжёлые капли, падая в реку, поднимали вокруг себя мелкие брызги, поднимающиеся лживым туманом почти до парапета. Я был благодарен железной ладошке, укрывающей меня от потопа. Вскоре дождь стал слабеть, и вдруг отпустил обиженную реку. Небо посветлело, ночные облака медленно расходились, освобождая чистое небо. Последние звёзды выглянули попрощаться с го-родом и живущим собственной жизнью мостом. Легкий холодный туман ласково за-крыл обнажённое дождём тело реки, но, увидав восходящее солнце, выглянувшее из-за туч, тактично исчез, давая тёмной воде возможность согреться. Под взглядом красного, неумытого светила я почувствовал, что отчаянно замёрз. Неуклюже поднявшись на ноги, я стал аккуратно переступать с балки на балку, стараясь не глядеть вниз. Добрав-шись до люка, я, окончательно перепачкавшись, забрался в закрытое от ветра и потому теплое нутро, и, сожалея о потерянном фонарике, спотыкаясь, побрёл к выходу.
Пустынное раннее утро насмешливо смотрело на мою ссутулившуюся фигуру. Хо-телось спать, а ненасытная пасть подземки ещё не приступила к своему завтраку. Же-лая как-то провести бесполезный час, я укрылся в ближайшем парке. Солнце, недовольное тем, что его разбудили так рано, всё время пыталось завернуться в тёплые облака, но те, проявляя неожиданную для них чёрствость, постоянно пытались улизнуть. Мокрые после дождя листья роняли прозрачные капли на бесстыдно обнажённую после соития с небом землю. Пользуясь слепотой своих глаз, холодные статуи спали на каменных постаментах. Одна из них мне показалась знакомой. Мне почудилось, что тогда, на Нелепой улице, я видел именно её. Я остановился, затем подошёл поближе, и прилежно вгляделся в неживое лицо. Но нет, не она.
Разочарованно отвернувшись, я увидел человека в мокром светлом плаще. Он брёл по шуршащим листьям, и, казалось, все статуи на аллее при виде его просыпаются и тут же замирают в каменной неподвижности. “Господи, – подумал я. – Откуда летом столько листьев на земле?” И тут же усомнился в своей памяти – действительно ли лето сейчас? А человек неторопливо приближался ко мне в почетном карауле каменных богов. Его светлые растрёпанные волосы почему-то делали его похожим на каменное изваяние, не склонное приспосабливать внешний вид под требования моды и людских мнений. Подойдя вплотную, человек остановился и вопросительно взглянул неожиданно живыми глазами. Мне нестерпимо захотелось что-то сказать, но я молчал, подбирая слова. Незнакомец терпеливо ждал, пока я соберу мысли.
– Я искал Вас! – наконец произнёс мой голос.
– Ты слишком настырно нас искал, – голос собеседника и его манера обращаться на “ты”, создавала иллюзию давнего знакомого. – Ты назойливо появлялся во всех тех местах, которые нам были нужны. И при этом сущности этих мест не понимал – для тебя они были лишены смысла.
– Простите, – я опустил голову.
– На самом деле это мы виноваты перед тобой. И ты имеешь право получить отве-ты. Видимо это единственное решение.
Незнакомец замолчал, ожидая вопросов. И я спросил:
– Из-за вас погибла Кати? – исподлобья взглянув на собеседника, я увидел кивок его головы и задал второй вопрос: – Зачем?
– Если бы не она, умер бы кто-то другой.
– Но почему именно она?
– Мы так решили. Или ты хотел бы сам принять подобное решение?
Светлые растрёпанные волосы шевелил ветер. Ещё одна несуразица – мокрый плащ и сухие волосы.
– Эта неизвестная улица… Улица и статуя. Они ведь имеют какое-то отношение к её смерти? – пользуясь случаем, я хотел выяснить всё.
– Эта улица и статуя – для тебя. Твоя любовь защищала Кати. Ты мешал нам. Тогда мы дали тебе статую, в которую ты мог бы влюбиться. Нескольких минут такой любви было достаточно.
Я слушал этого человека, отвратительно спокойно рассказывавшего об убийстве моей возлюбленной, и уже готов был разбить его лицо о каменные колени изнеженных нимф со слепыми глазами, но вспомнил о неизвестной пока части правды.
– Недавно, – сказал я, – я видел её.
– Это была не она.
– Но я же видел…
– И всё же это была не она. Призраков не существует.
Я вздрогнул, услышав знакомую фразу. То ли осенний, то ли летний утренний ветерок добрался до моей кожи на спине, и я понял, что спрашивать мне больше нечего. Мой собеседник тоже это понял. Он несколько секунд ещё смотрел на меня, затем, отворачиваясь, сказал неожиданно:
– Мне очень жаль.
Я попытался понять, насколько реальнее всё стало после таких ответов, но сразу после восхода солнца я обычно соображаю не особенно быстро.
– Если у меня ещё возникнут вопросы…
Незнакомец опять взглянул в моё лицо. Затем запустил руку в карман и вытащил оттуда потертый трамвайный талон.
– Вот, возьми. Он счастливый. Это всё, что я могу тебе дать.
Передав бумажку, человек отвернулся и сделал несколько шагов в сторону.
– Ты и ты, – ткнул он пальцем в сторону двух статуй, – пойдём со мной.
Статуи не спеша выпрямились, и сделали неуклюжий шаг со своих постаментов. А незнакомец уже уходил по аллее куда-то в глубину парка. Потянувшись, чтобы размять окаменевшие мышцы, две мраморные девушки неторопливо отправились за ним. Я смотрел им вслед – человеку и двум камням грациозной формы, пока они не скрылись за поворотом. Потом устало сел на холодный опустевший постамент. Невыносимо за-хотелось спать, и, пытаясь отрезвить измученный ум, я тупо прочитал слова на пустом постаменте напротив, не без труда находя в них смысл: "Сморщенный ком глины давно уже умер от жажды, распахнув в последнем вздохе сухие пасти трещин”.
Продолжение следует...